Николай РАКИТЯНСКИЙ, политолог

ИСТОРИЯ РОССИИ ИЗОБИЛУЕТ МНОЖЕСТВОМ ВНУТРЕННИХ СОЦИАЛЬНЫХ КОНФЛИКТОВ НА ПОЧВЕ ВЫНУЖДЕННЫХ, ДОГОНЯЮЩИХ МОДЕРНИЗАЦИЙ. ЕЕ ВНУТРЕННЕЕ РАЗВИТИЕ, В ТОМ ЧИСЛЕ И В ХХ СТОЛЕТИИ, БЫЛО ОСОБЕННЫМ, САМОСТОЯТЕЛЬНО-ЗАВИСИМЫМ.

Это развитие во многом представляло собой мучительный и многосложный процесс принудительной адаптации российского социума в имплицитных, неявно выраженных формах не только экономическим, политическим, дипломатическим и культурным воздействием, но и путем постоянно расширяющейся интеллектуальной экспансии.

Историческое развитие нашей страны имело собственную внутреннюю логику, которая объективно была обусловлена природной средой и геополитическим положением. Становление государственности Древней Руси происходило в условиях страны, только еще колонизирующейся восточными славянами. Элитный слой, образовавший государственную закваску, в этих условиях не явился в отличие от европейских стран результатом естественного развития этнической среды. Правящий слой, как некий конгломерат, образовался на торговых путях ("из варяг в греки" по Волге-Каспию). И что весьма важно, его состав был вненационален. Варяги и эсты, славяне и печенеги, финны и хазары - все входили в состав княжеской дружины полукупцов_полувоинов. Народ жил своей жизнью, элита - своей.

Россия начиналась при татарах в борьбе за свержение золотоордынского ига. И здесь все повторялось - княжеско-боярская элита также резко выделялась из этнической среды, формируясь из восточных элементов, выходцев из Литвы, отчасти из наиболее ловких дружинников. В дальнейшем восточный период русской истории с конца XV века сменился византийским, а там и западным, утвердившимся в ходе реформ Петра. Завершение внутренней колонизации привело в конце XVI столетия к формированию крепостного права и началу освоения беглецами Сибири, Севера, Юга и Востока.

Таким образом, само государство как таковое появилось у нас, по крайней мере, на четыре столетия позже, чем в Западной Европе. Постепенно складывались те черты психологии, которые позднее назовут русским национальным характером. Это широта души (широкая натура русская), лень и пассивность (земля_то богатая), несопротивляемость гнету (всегда есть возможность удрать), негосударственность (для этой затеи есть барин). На основе православного миросозерцания зарождалась вторая цивилизация в России, которую профессор А.А. Зимин назвал крестьянской. В допетровской России ее противостояние господской, помещичьей среде не было столь определено и в виду несовершенства формирования сословий. Петровские реформы, подкрепленные указом о вольности дворянской Екатерины Второй, разрывали относительно тесные связи между сословиями.

Расхождение между дворянской и крестьянской цивилизациями XVIII и XIX веков было настолько разительным, что могло создаться впечатление о двух мирах, живших каждый своей жизнью. И ведь ненависть в народе часто накапливалась не по линии господства подчинения, а по культурно-исторической расчлененности. Фабриканты, купцы и прочие дельцы всегда были для крестьян "своими", но только более удачливыми. А вот умники, "дворянчики" даже в лохмотьях всегда были чужаками. Все триста лет династии Романовых длится в России сосуществование двух цивилизаций: дворянской и крестьянской - внешнего Запада и внутреннего Востока, составляющих внутренне конфликтную, взрывоопасную психологическую основу для всех модернизационных проектов элиты.

Традиции российской элиты в известной мере определяли развитие ее ментальности, интеллектуальную зависимость ее от влияния Запада. Революционные модернизации, проводимые элитами в России, в значительной мере представляли собой копирование эволюционных, органичных модернизаций, которые происходили в центрах зарождающейся капиталистической мировой системы, предтечи будущего глобального устройства планеты.

Россия и Европа всегда были неразрывно связаны не только в силу их географического положения и посредством сложного влияния друг на друга. Культура России, как и культура Западной Европы, представляет собой синтез язычества и иудейско-христианского духовного наследия. Но одни и те же фрагменты в каждой из культур представлены по_разному, в разных соотношениях, в разных взаимодействиях.

В культуре России и в культуре любой западноевропейской страны существовали два полярных начала: индивидуалистическое и общинное. Между ними велась борьба, и в то же время, они уравновешивали друг друга. Окончательно не могло победить ни одно из этих начал. Если представить себе невозможное - полное торжество индивидуализма, означающее войну всех против всех, что в известной мере наблюдалось в эпоху Возрождения, тогда общество не смогло бы существовать. Не могло полностью победить и общинное начало, ибо это так же привело бы к деградации и вырождению цивилизации.

В силу объективных природных, географических и исторических условий жизни в Западной Европе индивидуализм преобладал над общинностью. Преобладал, но никогда не побеждал, даже в самых индивидуалистических странах.

В нашей стране с ее климатом и бескрайними просторами должно было восторжествовать общинное начало. Причем основания общинности могли быть различными - родовые связи, как у тюркских народов России, или общинные, как у русских, - это не меняло сущности общинности как способа организации общества. Общинность - это не просто вид социальности, это тип традиции, тип истории, который порождает свой социально_психологический и политический тип человека. Сравнивая западную культуру, выросшую из католицизма и протестантизма, и русскую (православную), И.А. Ильин писал: "Их культура выросла исторически из преобладания воли над сердцем... рассудка над совестью, власти и принуждения над свободой. Как же мы могли бы заимствовать у них эту культуру, если у нас соотношение этих сил является обратным?" Но окончательно победить индивидуализм это общинное начало тоже не смогло. Личностное начало всегда было живо в русской культуре.

Но дело не только в преобладании общинности над индивидуализмом. Стремление России отстоять свою независимость, сохранить свою самость, укрепить государственность вынуждало ее подстраиваться под ускоренное развитие Запада. То есть модернизационные процессы в стране были вынужденными, преждевременными, они опережали естественные темпы развития России. Потребность в реформах не была внутренней, с конца XVII века она обусловлена воздействием сил европейского масштаба, она складывалась раньше, чем страна созревала для перемен. Может быть, поэтому русское восприятие Запада всегда обречено быть противоречивым. Как писал об этом В. Зеньковский: "Живучесть и актуальность темы об отношении России к Западу определяется одинаковой неустранимостью двух моментов: с одной стороны, здесь важна неразрывность связи России с Западом и невозможность духовно и исторически изолировать себя от него, а с другой стороны, существенна бесспорность русского своеобразия, правда в искании своего собственного пути. Ни отделить Россию от Запада, ни просто включить ее в систему западной культуры и истории одинаково не удается". Политическая и государственная независимость России оказывалась, с одной стороны, основой ее развития по европейской модели и, с другой, ее зависимостью от Западной Европы.

В XV-XVI веках закладываются предпосылки имперской модели модернизации России, которая до настоящего времени в значительной степени определяет судьбы нашей страны.

Практически все российские модернизации подчинялись не столько решению внутренних проблем страны, тем более не повышению народного благосостояния, сколько задачам обороны от внешних врагов, военно_политической экспансии империи и поддержанию статуса великой державы. Ядром имперской модели модернизации было создание мощного военнопромышленного комплекса и обслуживающего его государственно_бюрократического аппарата. Именно поэтому модернизация в России начиналась исключительно "сверху" по инициативе политического класса, да и то лишь его отдельной части, который сопоставлял Россию с Западом. Этот класс в целом не был заинтересован ни в развитии инициативы народа, ни в коренном преобразовании общественных отношений. Существование империи могло опираться только на жесткую централизацию и авторитарный контроль над обществом со стороны власти для того, чтобы сохранять самодержавный строй. Необходимо также учитывать и геополитический фактор, способствовавший консервации архаичных порядков и абсолютистского централизма. Стремление российских правящих элит модернизировать Россию "сверху" усугублял и раскол между дворянской и крестьянской цивилизациями. В России модернизаторы были отделены от народа не только социально, экономически и политически, но и ментально, то есть не были укоренены в исторически сложившейся культурной среде.

Характерной для исторического развития России особенностью является то, что каждый новый модернизационный план отрицал предыдущий, приходящие к власти элиты отвергали устоявшиеся в течение длительного периода нормы и ценности, в результате чего в известной мере утрачивались накопленные достижения. На каждом новом этапе модернизации правящая элита сознательно или бессознательно интегрировала фундаментальные свойства предшествующих политических режимов. Политический радикализм лозунгов сочетался с внутренней, глубинной преемственностью. Благодаря этому политическая сущность российских реформаторов продемонстрировала устойчивость своих базовых начал.

Власть в России вне зависимости от смены идеологий, культурных влияний и элит устойчиво носит авторитарный характер в его "жестком" или "мягком" варианте. В основе политической жизни лежит персонализм, а политические представления россиян, будь то представители элит или рядовые граждане, основываются на стихийном монархизме. Общество выступает как безгласный и безропотный объект воздействия власти, а страна с приходом нового главы государства, превращается в площадку для очередного политического эксперимента. Развитие России в течение всей ее истории осуществляется скачкообразно, когда все cилы страны путем чрезвычайного рывка бросались на преодоление предшествующего реформам отставания от Запада: государственное строительство Ивана Грозного, эпоха Петра Великого, реформы Александра Второго, сталинская индустриализация, хрущевское "догнать и перегнать", горбачевская перестройка, ельцинская "демократизация всей страны". Правящая элита насильственно осуществляла модернизацию антигуманными, подчас варварски жестокими методами. Но в конечном итоге модернизация, осуществляемая ценой огромных перегрузок, перенапряжения всех сил, бесчисленных жертв и невиданных лишений все же не достигает своей цели - разрыв с Западом остается.

Можно констатировать, что необходимость "догоняющего" развития обрекла маятник российской истории на постоянное колебание в диапазоне между "политической спячкой" и "революционными скачками", что отнюдь не способствовало формированию цивилизованных отношений между правящей элитой и обществом. Трагичность ситуации усугубляется еще и тем, что народ практически всегда выступает как объект для эксперимента, которому нужно навязать ту или иную идею. Но вместе с тем, как бы правящая элита ни поступала, как бы ни травмировала своих сограждан, она не только сохраняет, но и упрочивает свою власть. Дело в том, что психологически российская элита и российский народ обнаруживают определенное родство душ, как бы, на первый взгляд, они ни отличались друг от друга. Элита, обладая информационной властью, имеет общий когнитивный стиль с народом. Она сквозь призму своих авторитарных представлений и побуждений, опирается на его психокультурную основу, используя технологии "скрытого принуждения", проводит свою политику. Выдает тот ментальный и психологический "продукт", который отвечает ожиданиям и соответствующему "запросу" граждан, выступающих тем самым субъектом поддержки существующего режима. Круг замыкается. Элита не делает ничего такого, чего бы россияне так или иначе не желали или не позволяли ей. В массе своей они вольно или невольно способствуют правящему классу, выполняя пассивную роль.

Исторически сложившийся стиль взаимоотношений по линии "правящая элита-народ", затрудняющий возможность полноценного диалога, присущ не только правящей элите, которая обладает реальной властью, но и тем, кто, находясь в оппозиции, стремится к рычагам управления страной. Перманентное противостояние между властной элитой и обществом породило особый тип политического мышления, при котором поиск компромисса представляется не только затруднительным, но и рассматривается как проявление политической слабости. Кроме того, это противостояние принципиально затрудняет поиск и формулирование национальной идеи, блокирует возможность национального компромиссного определения вектора модернизации страны.

Каждая попытка модернизации России имела свои особенности. Но практически всегда на первый план выходил вопрос о политическом субъекте модернизации. Но пока ни в политической науке, ни в психологии, ни в других смежных областях нет единого подхода к изучению этой проблемы. Вместе с тем многие исследователи сходятся в том, что термин "политическая элита" в целом синономичен понятию "политическая власть" и обозначает лишь сообщество лиц, принимающих ключевые стратегические решения. В основе подобной интерпретации лежит одно из известных определений власти как способности влиять на принятие решений. В последнее время наметилась тенденция употреблять иные, чем "элита" понятия для определения власти, например, "термин "политический класс". Так, О.В. Гаман-Голутвина полагает возможным использовать термин "политическая элита" в качестве синонима политической власти. Она перечисляет основные причины, затрудняющие становление современной политической элиты России в качестве субъекта модернизации. На ее взгляд, ограниченность возможностей частных политико_финансовых "империй" в качестве субъекта модернизации России обусловлена спецификой экономической ситуации. Известно, что современный экономический рост отличает приоритетная роль научно_технического прогресса и интеллектуализация основных факторов производства: интенсивность НИОКР определяет уровень экономического развития. Согласно прогнозам экспертов, в ХХI веке интеллектуализация труда станет главным фактором глобальной конкуренции.

Возрастание роли государства в политических системах западных стран не в последнюю очередь обусловлено его ролью в обеспечении НТП. В случае России возрастание роли интеллектуализации экономики приобретает особое значение, так как этот фактор является решающим в преодолении системного экономического кризиса и отставания от Запада. И здесь очевидны ограниченность возможностей даже самых мощных частных политико-финансовых структур в качестве субъекта обеспечения интеллектуализации экономики. Отсюда необходимость повышения эффективности государства как единственного реального субъекта модернизации, способного решить эту задачу.

Вместе с тем кланово_олигархическая модель современной российской элиты не является автоматическим препятствием на пути становления подобного рода элиты в качестве субъекта развития. Характер отечественной корпоративноолигархической модели неоднозначен: эта модель может быть нацеленной как на быстрый экономический рост, так и на дальнейшее обогащение элиты. Проблема еще в том, что становление кланово-корпоративных структур в качестве субъекта развития в условиях России затруднено в связи с другим ограничением, имеющим системный характер. В качестве такового опять же выступает специфика геополитических и природно-климатических условий России: две трети площади страны составляют северные территории; большая часть пригодных для сельскохозяйственной обработки земель находится в зоне рискованного земледелия; наличие громоздкой и затратной, нерентабельной инфраструктуры, поддержание которой требует высокой степени участия государства; уязвимость границ и т.д. Этот комплекс параметров предопределяет ограниченность возможностей частных политико-финансовых субъектов в решении модернизационных проблем государственного масштаба и актуализирует усиление роли государства.

Несмотря не внешнюю схожесть организации элиты в России и на Западе, между ними существует принципиальная разница: сколь бы ни были глубоки расхождения между различными элитными сегментами в западном обществе, существует общая для всех неприкосновенная рамка - государство, посягательство на которое не дозволено никому.

Широко распространенному в российской элитарной среде предрассудку о том. что ослабление государства является предпосылкой демократизации, противоречат представления современной политологии, согласно которым демократия возможна только там, где существует эффективное государство. Очевидно, что эффективность государства как системообразующего субъекта модернизации во взаимодействии с политико_финансовыми структурами власти является одним из важнейших условий эффективности демократической политической системы в целом. Между тем отличительной чертой российской элитной организации является высокая степень "приватизации" институтов государства кланово-корпоративными структурами. Государство практически растворено в политико-финансовых корпорациях. Интересы государства в высокой степени отождествлены с интересами конкретных коммерческих структур, а значительная часть "приватизированных" государственных чиновников выступает в роли лоббистов ведущих корпораций.

С момента развала СССР с помощью правительственных мер либерал-реформаторов создавалась привилегированная группа людей, получивших в ходе приватизации благоприятные условия доступа к общественным ресурсам, лицензии и льготы на внешнеторговые операции. На первом этапе официальная доктрина реформ демагогически провозглашала в качестве опоры средний класс. Но практика экономических мероприятий правительства самым решительным образом разошлась с этой доктриной. Это и стало основным рычагом формирования узкого слоя олигархов, который вступил в борьбу за доминирование на поле российской политики.

Основанием обнаружившейся демонстративной реформаторской иррациональности стал возникший в ходе реформ разрыв между элитами и обществом. Новый политический класс все в большей мере стал ощущать свою самодостаточность. Он стал реальным субъектом построения особого мира.

В этом мире политический капитал, возникший в начале как капитал доверия, быстро превращался в такие ресурсы, как недвижимость и государственные ценные бумаги, обретение жилья и связей в столице, деловые поездки за рубеж и на отдых на престижные курорты, заграничное образование для детей и внуков и т.д. Обмен политического капитала на ресурсы личного пользования стал основной реальностью, с которой столкнулся политический деятель новой России. И он стремится не упустить представившейся возможности, инстинктивно чувствуя их недолговечность.

Следующий компонент, составляющий демонстративную иррациональность политики модернизации, заключается в отношениях внутри самих элит. Это десятилетие характеризовалось не только высокой степенью социальной дифференциации, но и крайней неустойчивостью состава политической элиты, в особенности ее высшего эшелона. За годы ельцинского правления сформировался стиль политического фаворитизма, сопряженный с калейдоскопической сменой ближайшего окружения президента. Руцкой-Хасбулатов, Бурбулис-Гайдар, Коржаков-Барсуков, Чубайс-Дьяченко, Юмашев-Волошин и иные пары стали символическими обозначениями меняющегося политического пространства с неустойчивым вектором изменений.

Смена этих лидеров политического истеблишмента не сопровождалась какой-либо рациональной аргументацией. Общество же не без оснований воспринимало эти изменения в качестве симптомов продолжающейся борьбы за власть и влияние в самом центре власти, который представлялся все более неопределенным и ненадежным. Политический режим оказался паллиативом демократического президентства и постоянно демонстрируемого "самодержавия", которое должно было бы опираться на дореволюционную традицию. Фаворитизм не способствовал выработке необходимых норм взаимоотношений элит, то есть оформлению самого поля политики и осознанию направления модернизации страны.

Процессы, происходившие в России в течение последнего десятилетия, отражали не только поиск правящими элитами соответствующих нашей специфике моделей развития, сколько стремление воспроизвести те модели, которые в течение десятилетий функционируют в странах Запада. Эти модели либеральной демократии не соответствуют нашим культурно_историческим, социально_политическим и экономическим реалиям. В значительной степени реализация западных проектов осуществляется в условиях чрезвычайно активного внешнего давления со стороны "эталонных демократий", под воздействием неких, навязанных извне, стандартов политического поведения. Тем не менее, учитывая этот "внешний фактор", обусловливающий утрату нашей страной инновационного потенциала, нельзя не видеть той готовности, с которой наши политические элиты восприняли навязанные извне модели западной демократии.

На начальном этапе модернизации интересы России рассматривались политическим классом как противостоящие интересам Советского Союза. Внутренняя и внешняя политика строилась на реальном и мнимом противопоставлении всему советскому: там была экономика, основанная преимущественно на планировании, - здесь должна быть экономика свободной игры рыночных интересов (именно так понималась свобода). Там был военно-промышленный комплекс - здесь должна быть полная остановка военной промышленности и конверсия. Там был варшавский договор как основа военного могущества социалистического лагеря, - здесь все войска должны быть выведены с территории соседних государств - и немедленно, под приплясывание президента - без учета того, где и как люди будут жить и работать. Там была напряженность с Западом - здесь уступка ему решающих внешнеполитических позиций. Там была экономическая и культурная самодостаточность, - здесь полностью открываются границы для иностранного капитала и зарубежной продукции при неконкурентоспособном и незащищенном со стороны государства отечественном производителе. Там был "мягкий" Горбачев, толкующий об обновленном социализме, - здесь непредсказуемый Ельцин, "на свой манер" модернизирующий Россию. Так были сформированы внутренние конфликты, которые не давали возможности подойти к задаче настоящей модернизации страны ни практически, ни теоретически.

Во многих смыслах мы проходили какую-то раннюю стадию развития капитализма. Наша многопартийность чемто напоминала (и напоминает) начальные периоды партийного строительства или формирования многопартийных систем в странах Западной Европы. Складывается ситуация противостояния бюрократическоолигархической верхушки всем остальным слоям общества. Вместе с тем, мы живем в постиндустриальную эпоху. И сегодняшняя Россия - это во многом общество раннего модерна, имеющее проблемы начала XIX века, но существующее в рамках постмодерна.

Характеристикой последнего десятилетия модернизации является то, что формирование политической и экономической элит происходило при опоре на узкий социальный слой, который можно было бы назвать активным меньшинством. Элита оказалась неадекватной и перешла от старого режима. Но старая и новая элита несут в себе неистребимый комплекс "всезнающего человека". Так, исключительной претензией на триумф истины, высшую разумность, страдали большевики, свято верившие, что марксизм не может ошибаться, обладает всеобщей ценностью, представляет собой единое и непогрешимое учение, единственное научное понимание истории, наиболее научную из всех наук, владеющую "подлинным конечным знанием".

В свою очередь, сменившее их постперестроечное правительство либеральных радикалов точно так же выступило как единственный преемник и проводник подлинно демократической политики. В лучших традициях высокомерного всезнания оно выдавало себя за единственных реформаторов и отказывало в реформизме не только тем, кто противился всяким изменениям, но и тем, кто выступал за умеренные перемены, что явилось психологическим источником кровавого конфликта в октябре 1993 года.

Итак, какой он, представитель нынешней российской политической элиты? На наш взгляд, это человек с амбициями, не удовлетворенными в прошлой деятельности. Человек, который пришел реализовывать и утверждать себя через приобщенность к властным институтам и известным идеологиям. Для них неуверенность в себе - это совершенно непереносимое состояние. Они продолжают самоутверждаться. Этому способствует и владение идеологией, которую они делают "своей собственной", и принадлежность к той или иной политической элите или партии, чтобы чувствовать себя политически значимым. Шансы на успех зависят не столько от каких-то особых способностей, сколько от собственного умения захватить пользующуюся спросом на рынке мнений привлекательную роль и знать, имеется ли тенденция спроса на занятых политикой морализирующих ханжей или политизированных журналистов, специализирующихся на непристойностях.

Настойчивость у них сочетается со склонностью к систематизации, тенденцией к конкретности и опоре на собственный опыт, повышенной чувствительности к социальным критериям внешней оценки своей личности. Отсюда - сверхзначимость престижа, увлеченность, конкурентность, чувство соперничества. Сочетается оно с крайней подозрительностью, ригидностью в понимании политических реальностей. Политическое соперничество осуществляется в нынешних условиях деморализующей информации, приводящей к быстрой смене политических идей, требующих присяги то демократии, то авторитаризму.

Их политическое творчество ориентировано на завоевание авторитета за счет демонстративного несогласия с общепринятыми представлениями, непредсказуемости действий, фантастичности проектов устройства общества. Оторванность от реальности в сочетании с эмоциональной холодностью представляет важную их особенность. В исторической спешке и политической неразберихе повседневности во многих случаях наши политики довольствуются оперативными суррогатами в качестве рецептов для анализа и действия, при этом психологический аспект классиков политической мысли остается невостребованным до сих пор.